Александр Елисеев (a_eliseev) wrote,
Александр Елисеев
a_eliseev

Category:

К 90-летию Октября-3

ОКТЯБРЬСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ И РУССКИЙ БУНТ

Бунт против бунта

Александр Сергеевич Пушкин не зря называл русский бунт «бессмысленным». Насколько бы радикальным он ни был, а свободы от него не прибавлялось. Напротив, ее становилось только меньше. Спрашивается – много ли выиграли крестьяне от пугачевского восстания? Да ничего они не выиграли - только проиграли. Людей погибло много, а крепостничество продолжало усиливаться. Зато при императоре Павле I положение крестьянства существенно улучшилось (царь ограничил барщину тремя днями, запретил продавать крестьян без земли и разделять семьи при продаже.) И, заметьте, все произошло без всякого бунта.
Через сто с лишним лет Россию вновь объял бунт – да какой успешный! Даже царя удалось свергнуть, хотя солидные прогрессисты из Думы мечтали, максимум, о «конституционной монархии». Россия тут же показала невиданную тягу к свободе, которая удивила очень многих. Казалось, что на свете появилась самая яркая демократия. Однако со временем выяснилось, что эта самая демократия мало чем отличается от анархии. Чего только стоят одни солдатские комитеты, которые взяли власть над офицерами!
В этом было разительное отличие русской революции от французской или английской. Европейские революции ни коем образом не ослабляли государственность, напротив, они даже отличались некоторым этатизмом. Довольно-таки трудно представить себе Кромвеля, заигрывающего с солдатскими комитетами. А вот русская революция стала радостно перемалывать государство. И это в войну – да в какую войну! В первую мировую!
Несколько позже подобную «карусель» свободы попытаются завертеть немцы. Однако у них такого всплеска свободолюбия все-таки не будет. Ноябрьская революция 1918 года свергла кайзера, но очень быстро оказалась под жестким контролем правых социал-демократов. Последние демократию, конечно же, не отменили, они просто-напросто ввели ее в «рамки».
А вот наша «ярчайшая» демократия сменилась диктатурой, которую и по сегодняшний день многие считают самой яркой. Русский бунт обернулся своей державно-государственной изнанкой, как это бывало уже не раз.
Порой начинаешь серьезно подозревать, что все великие бунтовщики Земли Русской стояли на содержании у неких великих охранителей. Любопытно, что наиболее удачные, революционные всплески в России носили характер государственнической и монархической реакции на прогрессизм элит. Возьмем Смуту и Лжедмитрия. Его ведь воспринимали как легитимного государя - чудесно спасшегося царевича Димитрия. И выступал-то он супротив демократически избранного Бориса Годунова, нарушившего принцип легитимности.
А тот же самый Емелька Пугачев? Он ведь тоже выставлял себя легитимным правителем, законным государем. И выступал этот «законный государь» против «просвещеннейшей» Екатерины II, свергнувшей и убившей своего мужа – действительно законного монарха, а также освободившей дворян от обязательного государева тягла.
Ну, и вершина русского бунтарства - революция 1917 года стала народной реакцией на «дурость бар и интеллигентов». И завершилась она приходом к власти Сталина, при котором был установлен жесточайший государственный порядок.
Все это очень показательно. Русский бунт, рано или поздно (скорее, рано) обращается против себя самого. Есть в нашем национальном характере нечто, что заставляет русских яростно бунтовать и также яростно подавлять свой бунт – без каких-либо середин.

Особенности национального индивидуализма

В чем же дело? Начнем несколько издалека. Как это ни покажется странным, но русский человек является самым настоящим индивидуалистом. Ему частенько приписывают коллективизм, но это абсолютно неверно. Коллективисты никогда бы не колонизовали таких пространств, которые колонизовали русские. И колонизовали они их без какого-либо государственного принуждения. Беспрецедентный марш на Сибирь был сугубо низовым явлением, власть всего лишь благословила его, да и помогла кое-чем.
Пассионарные русские колонисты стремились достичь состояния некоторого одиночества. Они мечтали, чтобы их поменьше «доставали» - не только воеводы, но и соседи-общинники. На Западе пассионарии стремились разбогатеть и подчинить себя соседей, у нас же они готовы были бежать от них куда-то вдаль. И не просто бежать, а весело, с приключениями. Часть таких беглецов создала уникальную общность, которую можно даже назвать субэтносом. Речь идет о казачестве, представлявшем собой ярчайший пример и русского индивидуализма, и русского бунта. (Что характерно – по прошествии некоторого времени «бунтарские» казаки станут надежнейшей опорой трона.)
Индивидуализм, как таковой, требует некоторой компенсации, иначе он вызывает мощные центробежные процессы. На Западе индивидуализм компенсировали «групповщиной», корпоративностью. Здесь люди объединялись в мощные группы-корпорации, способные защищать личность от давления внешнего мира. Еще в средневековье европейские горожане объединялись в коммуны, противостоящие феодалам. И в данном противостоянии они были заодно с королевской властью, которая хотела урезонить своенравных аристократов. В результате, коммуны получили очень большую самостоятельность, позволившую им активно создавать новый, капиталистический уклад. На базе указанных городских общин и возникла буржуазия, сильная своей корпоративной спайкой. Она-то и стала социальной базой великих европейских революций, подчинивших государство обществу – точнее, влиятельным общественным корпорациям. Одной из разновидностей таких корпораций стали политические партии, с помощью которых «продвинутые» общественные группы (прежде всего, крупная буржуазия) влияли на власть, не позволяя ей вернуть самодержавие. Таким образом, можно сделать вывод - западный индивидуум выступает как представитель корпорации.
В России все сложилось по-иному. Наши городские общины вовсе не желали противостоять внешнему миру. Они надеялись на защиту государства, вернее – государя. В нем сельские и городские общинники видели личность, стоящую над всеми классами и сословиями. Русский индивидуализм тянулся к сильной личности, которая, по его мнению, должна была защищать «слабых» от «сильных». Когда Иван Грозный удалился в Александрову слободу (воспроизведя архетип русского «бегства», ухода в одиночество), то именно «мизинный» посадский люд решительнейшим образом выступил в его поддержку. И не мудрено, ведь Грозный открыто объявил, что не держит зла на простой народ, а гнев «кладет» именно на бояр.
Русской власти незачем было предоставлять городским общинам исключительные права, они их попросту не хотели. Самоуправление в городах и на селе было, причем, весьма, сильное (так, в Московской Руси нельзя было арестовать человека без согласия губного старосты). Но сами органы самоуправления были, одновременно, и государственными структурами, на которых лежало определенное сверху «тягло».

Сильное государство и слабые корпорации

Понятно, что сильных корпораций в таких условиях возникнуть просто не могло. Роль корпорации, во многом, выполняло государство, которое и компенсировало русский индивидуализм. Что уж там говорить, если даже купеческие корпорации – гостиная и суконные сотни – формировались как объединения торгово-финансовых агентов государства. Они закупали товары, находившиеся в казенной монополии, управляли крупными таможнями и т. д.
Собственно говоря, русский торговый капитал, во многом, формировался на базе русской дружины – могучего инструмента в руках княжеской власти. В Древней Руси купец был своеобразным воином, а воин, своего рода, купцом. «Правда Ярослава» ставит на один юридический уровень «мечника» и «купчину». Любопытно, что в словаре В. Даля слово «товар» имеет еще и значение военно-купеческого похода. В летописях князья ставят свои «товары» напротив «градов». Участников данных военно-торговых экспедиций в Древней Руси именовали «товарищами». В XIII веке это слово практически выходит из употребления, но возрождается в среде казачества. В XX веке его берут на вооружение социалисты, которые, борясь с буржуазностью, невольно пробудили некоторые древние русские архетипы.
Кстати, вот еще один архетип. Большевиков называли красными, а красный цвет у индоевропейцев был цветом воинской, кшатрийской касты. Слово «русский» этимологически связано со словом «красный» и, скорее всего, от него же и произошло. В этимологических словарях «русский» тождественно слову «русый», которое, в свою очередь, означает не столько «белый», как думают многие, а «ярко-красный», и даже «рыжий». Так, в словаре А. Г. Преображенского «рус (ъ)», («руса», «русо», «русый») означает «темно-рыжий», «коричневый» (о волосах). Ему соответствуют укр. «русый», словац. «rus», «rosa», «rusa glava», бел. и серб. «рус», чеш. «rusy». (Преображенский А. Г. Этимологический словарь русского языка. М., 1910-1914. Т. 2. С. 225.) М. Фасмер приводит словен. «rus» в значении «красный». (Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. М. 1971. С. 521.) О красном «измерении» слова «русъ» писал в своем словаре И. И. Срезневский. (Срезневский И. И. Словарь древнерусского языка. М., 1989. Т.З. Ч.1.С.)
Славяне называли Черное (Русское) море еще и «Чермным» (т. е. красным).
Вообще, красный цвет имел большое распространение в Древней Руси. Красные стяги были стягами киевских князей, они видны на старинных изображениях, о них говорит «Слово о полку Игореве». Согласно былинам, красный цвет широко использовался для раскраски русских боевых кораблей. Русы охотно красили в него лица, используя боевую раскраску. Ибн Фадлан писал о русах, что они «подобны пальмам, белокуры, красны лицом, белы телом...» Низами Гянждеви («Искандернаме») изобразил это в стихах:
«Краснолицые русы сверкали. Они
Так сверкали, как магов сверкают огни».
Несомненно, красные большевики сумели пробудить многие мощнейшие архетипы русского сознания. Поэтому очень многие воспринимали их как русскую партию, противостоящую «агентам Антанты» – кадетам, эсерам и проч.
К слову, о партиях. История становления российской партийной системы как нельзя лучше демонстрирует всю слабость корпоративного начала у русских. Особенно это касается буржуазно-либеральных партий (кадетов, октябристов, прогрессистов и т. д.), которые потеряли свое влияние сразу же после Февральской революции. А ведь, казалось бы, крупная буржуазия должна уметь обладать рычагами политического влияния. Однако наша, российская буржуазия так и не смогла научиться ими пользоваться.
Впрочем, не смогли ими воспользоваться в должной мере и умеренные социалисты. Даже эсеры, чья партия насчитывала миллион членов, не были в состоянии эффективно противостоять большевистской махине. Реальную опасность для красных представляла лишь армия – белая.
Только большевики смогли сделать свою партию настоящей силой. И в этом им помог некий государственнический инстинкт, который часто пересиливал марксистскую ортодоксию. Уже на I съезде Советов (июнь 1917 года) Ленин четко отождествил партию большевиков с государственной властью. Тогда он решительно возразил против утверждения о том, что ни одна партия не желает взять власть. «Не правда, будто ни одна партия не согласна ныне взять власть; - заявил вождь большевиков, - такая партия есть: это наша партия». И здесь налицо отличие большевиков от других партий, которые действительно не хотели брать полноту власти, осознавая всю слабость корпоративизма. А уже после прихода к власти большевики достигли небывалого могущества тем, что срастили свою партию с государством.
Итак, подведем некоторые итоги. Большевизм был государственнической реакцией на русский бунт, вспыхнувший после ликвидации монархии. Сам бунт, перераставший в тотальную анархию, выявил все глубины нашего индивидуализма. Но, как это бывало всегда, русские компенсировали свой индивидуализм этатизмом. Безусловно, реакция на бунт была крайне жесткой. Но эта жесткость соответствовала тому размаху, который принял сам бунт.
Опубликованный вариант - в журнале "Смысл" (№ 16)
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments